Историческая память в эпоху глобализации: пример российско – эстонских отношений

 

Авторы значительного числа научных работ по глобализационной отмечают, что глобализация, несмотря на то что эта категория вошла в научный оборот лишь в 1990-е гг., имела место еще за 100 лет до этого —    в конце XIX в. Например, К. Уолц не только указывает, что в тот пе­риод для международных отношений были характерны процессы, ко­торые сегодня известны как глобализация, но и утверждает, что гло­бализация международных отношений начала ХХ в. была глубже, чем в конце ХХ в.  В этом заключается один из важнейших аргументов сторонников глобализации среди интеллектуальной элиты: глобализа­ция имеет длительную историю, поэтому ее следует воспринимать как объективно существующий процесс, а значит, бессмысленно ставить вопрос, нужно ли тому либо иному государству принимать участие в процессах глобализации, — необходимо переходить к практической дискуссии о конкретных шагах в данном направлении.

В основе этого логического заключения лежит превратно понимае­мый принцип исторического детерминизма: если тот или иной феномен существует на протяжении длительного периода, следовательно, его существование предопределено самим «ходом исторического разви­тия». Данный аргумент широко используется сторонниками консерва­тивного подхода к различным проблемам, хотя в истории консерватив­ной мысли можно найти немало примеров критики и упомянутого ар­гумента, и принципа исторического детерминизма как такового. Исто­рический детерминизм неразрывно связан с именем Г. Гегеля. В его ра­боте «Философия истории», во-первых, излагается принцип диалектики применительно к историческому развитию, в соответствии с которым конфликт является движущей силой истории, а во-вторых, высказыва­ется предположение о том, что появление новой политической системы исторически детерминировано конфликтами, которые существуют внутри политической системы, предшествовавшей ей.
Позаимствованные у Г. Гегеля идеи об историческом детерминизме легли в основу марксистских представлений об истории. Как было по­казано выше, они и сегодня сохраняют актуальность, позволяя привер­женцам глобализационных теорий с левых позиций формировать цело­стные представления о современных международных отношениях и месте глобализации в них. Однако с этими представлениям категориче­ски не соглашаются сторонники консервативных представлений о ходе исторического развития. Так, Э. Бёрк рассматривал историческое раз­витие не как объективное и предопределенное некой внешней силой движение, но предполагал, что оно зависит от особенностей представ­лений и поведения конкретных людей. На этом предположе­нии основывается и то внимание, которое американские историки уде­ляют в своих работах отдельным историческим личностям. На нем ос­новывается и важнейший тезис консерватизма, который мы находим в риторике российских консерваторов начала XXI в., — тезис о «челове­ческом факторе».
В самом деле, понятие консерватизма присутствовало в риторике ли­деров российской политической партии «Единая Россия» с момента ее
образования в конце 2001 г. В том же году будущий председатель Выс­шего совета партии Б. В. Грызлов защитил диссертацию, в которой, в ча­стности, были определены предпосылки формирования консервативной составляющей российского политического спектра. В 2002 г., когда Б. В. Грызлов был избран председателем Высшего совета партии, упоми­нания о консерватизме в контексте идеологической основы «Единой России» стали постоянными. Консервативные цели продолжают активно использоваться и почти десятилетие спустя. Одновременно с появле­нием в риторике лидеров «Единой России» тезиса о консерватизме ими стал применяться и тезис о «человеческом факторе». Однако значение этого понятия в трактовке российских консерваторов начала XXI в. ока­залось иным, чем то, которое вкладывал в него Э. Бёрк.
В самом деле, тезис о «человеческом факторе» в современной Рос­сии используется главным образом для объяснения тех негативных яв­лений, которые имеют место в стране, что преследует одновременно две цели. С одной стороны, помогает преодолению безответственности, характерной для российской политики предшествовавшего периода, когда все негативные явления списывали на объективные причины, а если таковых не находилось — то на переходный период в целом. С другой стороны, способствует и легитимации существующего полити­ческого режима: создается впечатление, что в стране превалируют по­ложительные явления, а если есть отдельные отрицательные, то их причиной и становится «человеческий фактор». Это несколько расхо­дится с трактовкой понятия «человеческий фактор» в трудах Э. Бёрка, который предполагал, что он обусловливает все явления в истории: как положительные, так и негативные.

Исторический детерминизм неприемлем и для другого консерва­тивного историка — А. де Токвиля. Помимо «человеческого фактора», в его работах значительное место уделяется роли случая в истории. Ниже будет показано, в какой мере представления политических лиде­ров о роли случая в историческом развитии влияют на их внешнюю по­литику и как эти представления изменяются от региона к региону. Что же касается исторического детерминизма, то по отношению к нему А. де Токвиль использует понятие «доктрина фатальной неизбежно­сти», которая способна, с его точки зрения, парализовать «активность современного общества». Исторический детерминизм, по мнению де Токвиля, свойственен исключительно историкам «демокра­тических времен»; в качестве примеров здесь он приводит именно аме­риканских историков. Действительно, принцип исторического детер­минизма мы обнаруживаем в работах американского историка Б. Адамса, увидевших свет на рубеже XIX — ХХ вв.
Неудивительно, что в ситуации, при которой одновременно сущест­вуют как минимум два подхода к истории — исторический детерми­низм и так называемый консервативный подход, теоретики историче­ского знания начинают задаваться вопросами о функциях истории. Од­ним из первых эту проблему затронул Ф. Ницше в одной из своих ран­них работ, в полной мере отражающей кризис исторического зна­ния, возникший в Европе в середине XIX в. С одной стороны, этот кри­зис породил вопрос о функции исторического знания, который в иных условиях мог бы и не возникнуть. С другой стороны, данным кризисом вызваны попытки его преодоления путем трансформации истории в науку в соответствии с требованиями позитивистской философии. Соб­ственно, упомянутая работа Ф. Ницше и была написана в контексте критики этих попыток; ведь, по его мнению, сделать историю объ­ективной наукой, как этого требует позитивистская философия, невоз­можно. Более того, подобные попытки могут принести вред сущест­вующему обществу.
В условиях, когда этнические эстонцы оказались неспособными до­нести до эстонского русскоязычного сообщества и до российской об­щественности важность для них именно этой даты, конфликт оказался неизбежным. Таким образом, новая историческая дата — 22 сентября 1944 г., которая ранее обладала значимостью лишь на локальном уров­не (для жителей Таллина), — положила начало международному кон­фликту и приобрела значимость международного уровня.
Эстонские события — еще один яркий пример того, как в эпоху глобализации значимость на глобальном уровне приобретают ис­торические события, ранее имевшие исключительно местное значение, и как историческая память об этих событиях становится источником международных конфликтов.
С нашей точки зрения, перенос памятника и могилы советских сол­дат мог быть вынесен на общественное обсуждение, по результатом ко­торого — с необходимыми воинскими почестями и соблюдением меж­дународно-правовых формальностей — можно было произвести из­вестные действия. Это был бы компромисс между двумя моделями ис­торической памяти, и конфликт не приобрел бы такой масштаб.